May 11th, 2013

лытдыбр

Интересное :)

А, оплодотворение – этот волшебный процесс, которому мы все обязаны своим существованием. Давайте вспомним, в чем он заключается. Сначала бесполезно огромный рой сперматозоидов вяло болтается, отдельные сперматозоиды бесцельно стучат о стенки толстого слоя слизистой и сталкиваются друг с другом. Со временем, в результате этого совершенно хаотичного движения, которое напоминает пинболл, несколько клеток спермы оказываются рядом с яйцеклеткой. Пока они колошматятся друг о друга, она выбирает одного из них и притягивает к себе. Яйцеклетка прикрепляет к себе сперматозоид, несмотря на его тщетные попытки вырваться. Затем гигантская, тяжелая яйцеклетка просто втягивает крошечного сперматозоида внутрь себя, выделяет из него хромосомы, и так начинается процесс ее превращения в эмбрион.

Вам кажется, что этот процесс стоит описывать совсем иначе, чем мы только что сделали? Большинству биологов до самого недавнего времени тоже так казалось. В течение многих десятилетий они представляли сперматозоиды в виде бесстрашных воинов, которые борются друг с другом за доступ к стареющей, пассивной яйцеклетке, которая ничего не делает – лишь ждет самого напористого победителя и его финального, грубого проникновения. Однако на самом деле первое описание гораздо ближе к истине, говорит Эмили Мартин, 47-летний исследователь из Университета Джонса Хопкинса, которая в течение семи лет изучала метафоры оплодотворения. Мартин не биолог, а культурный антрополог. Однако ее попытки осветить, как искаженный в пользу мужчин взгляд проникает в наши представления о репродукции, сделали ее центром внимания в дебатах о том, как культурные мифы могут превратиться в научные мифы и наоборот. …

Collapse )

http://sadcrixivan.livejournal.com/131607.html
via rony_rnd


Запись сделана с помощью m.livejournal.com.

лытдыбр

Хоть режьте меня, а вот так

"- Да, хорошо, что всех спасают, - повторила как бы про себя мать.
- И я сегодня делала самостоятельно операцию.
- Кому?
- Немцу.
- Немцу? Фашисту? Ты шутишь.
- Нет, не шучу. Корабли нашего конвоя уничтожили фашистскую
подводную лодку, а некоторые члены команды всплыли. Вот и подобрали
одного. Мистер Чарльз отказался делать ему операцию, и пришлось мне.
- Ты делала фашисту операцию, чтобы спасти его?
- Да.
Антошка нахмурилась.
- Доктор Чарльз отказался, а ты взялась. Значит, английский
доктор - патриот, а ты... Да ведь, может быть, он потопил пароход, на
котором были Джонни со своей матерью, может быть, он потопил
миноносец, на котором были Паррот, Алексей Антонович, Василий
Сергеевич? Он думал, как уничтожить, а ты думаешь, как спасти.
Справедливо ли это? А где же месть?
...
- Девочка, пойми, он ранен, он пленный. Существует международное
Женевское соглашение, по которому раненым должна оказываться помощь.
- Значит, раненый уже не враг, а друг? Нет, нет, я не понимаю! -
Антошка бросилась на диван и в ярости колотила подушку кулаками. -
Выходит, для тебя, как врача, все люди одинаковы, нет ни врагов, ни
друзей, а есть здоровые и больные. Для тебя человек состоит из костей,
сухожилий, и даже человеческая кровь для тебя разные красные и белые
шарики. Доктор Чарльз настоящий патриот, а я хочу, чтобы ты, моя мама,
была патриоткой и чтобы была права ты, а не он.
Елизавета Карповна терла себе виски. Дочь в чем-то права и в
чем-то заблуждается. Как ей лучше объяснить?..
- Антошка, права я. - Елизавета Карповна присела возле дочери и
погладила ее по голове.
Антошка сбросила руку матери и вскочила на ноги.
- Ты хотела, чтобы я его убила? - спросила тихо мать.
- Я хотела, чтобы твои руки не прикасались к нему. Я же понимаю
что убивать надо в бою, а лечить его не надо.
- Это равносильно убийству.
- Ну и что? Что заслужил, то и получил.
- Послушай, Антошка. Когда он пришел в сознание и увидел, что я
держу шприц и хочу сделать ему укол, он с ужасом следил за моими
руками. У него был смертельный страх в глазах: он думал, что я хочу
ввести ему яд, так как не верил, что его могут лечить, потому что
знал, как расправляются фашисты с нашими военнопленными. Он что-то мне
говорил, в его голосе была мольба, он не понимал меня, как не хочешь
понять меня ты.
Антошка повернула мокрое от слез лицо к матери.
- Получается, что я и гитлеровец думаем одинаково?"

Зоя Воскресенская. Девочка в бурном море


Запись сделана с помощью m.livejournal.com.

лытдыбр

Насколько нормально продолжать общаться с людьми

которые любят рассказывать в деталях и красках о пытках и убийстве других людей, загораясь глазами, причмокивая губами, сочась садистическим удовольствием и сладострастием?

Не спешите отвечать, может оказаться, что речь идёт о вас.
Кстати, оттащите от экранов лиц, которые путают этимологию со значением, потому что будет слово "фашизм".

Я считаю такое фашизмом. Обыкновенным, присущим людям скотством, которое при обнаружении необходимо из себя выдавливать даже более, чем того раба.

Насколько этично общаться с обыкновенным фашистом? Ведь в остальном он вполне человечный человек: идёт, бывалоча, мимо соседского ребёнка и здрасьте говорит, а мог бы и ножичком полоснуть. И вообще в общении, безо всякой иронии, приятен. И даже умён. И даже по большому гамбургскому счёту порядочен. Но вертит на языке чужие кровавые кусочки - кровавые кусочки живых людей - и смакует. И чтобы это обнаружить, надо сказать что-то короткое.

Ну там, евреи. Цыгане. Арабы.
У кого-то уже бомбануло, а кто-то ещё иронично улыбается или согласно кивает?
Пусси Райот.
У женщины есть право на аборт.
Кого-то ещё не проняло?
Феминизм.
Социализм.
Демократия.
Болотная.
Поклонная гора.
Регистрация однополых союзов.
Ислам неправ.
Единая Россия.
Майонез.

Ух ты, на меня дуется полфрендленты? Или мне сейчас показалось?
А сколько из вас мечтает меня убить?
Вот я в некоторых реальных знакомых могу пальцами показать - вот он мечтает. И она. И даже муж, чтобы вы знали; у него целый список уже наозвучен, за что он расстреляет мне подобных, когда придёт к власти. Но УК против, и кое-кто ещё не у власти, поэтому мы дружим. Почему бы и не дружить? Все же хорошие люди.

Говоря честно, я тоже вслух могу говорить мерзости. Вот сижу в компании, все кругом говорят мерзости, и я ляпну одну-другую. В конце концов, почему жрать такое должна одна я? Но для меня это игра, а они серьёзно. У меня как-то не получается в обыкновенный нормальный фашизм впасть по-серьёзному. Я могу ненавидеть до кровавой пелены, но страшнее пули в лоб или затылок объекту ненависти не буду и представлять - противно. Мне противны пытки. Мне противны чужие кровавые кусочки. Мне противны расплющенные сапогами черепа и выдавленные ложкой глаза. Я никогда не смогу облизывать пальцы от крови врага, урча и жмурясь.

Поэтому я до сих пор не могу понять, почему фашизм такой обыкновенный и почему его можно не считать чем-то из ряда вон выходящим, когда из него исключён Гитлер.

А с людьми общаюсь. Они же со мной как-то общаются, хотя им во мне что-то отвратительно, да и убить были бы не прочь.


Запись сделана с помощью m.livejournal.com.