October 26th, 2012

лытдыбр

Цветы войны

Это люди, которые не имеют ничего общего, кроме того, что оказались в центре резни в Нанкине.
Офицер с безупречными манерами и деревенский мальчишка, тринадцатилетние воспитанницы монастырской школы и опытные к своим двадцати годам проститутки, чистый сердцем и отважный в исполнении долга китайчонок и корыстолюбивый трусоватый гробовщик из Америки.
Война содрала с них ярлыки и сожгла в воронках от бомб. Теперь они те, кто они есть.
Шестнадцать детей, которым грозят истязания и смерть, и шестнадцать взрослых, которые их защищают - потому что чужих детей на самом деле не бывает.
Кроме как для завоевателей.
И цветы войны кровавы, как губы проституток - но в них намного меньше чистоты.

Collapse )
лытдыбр

Бабушки нашего подъезда втирают мне, что

1. Мужчина априори и изначально великолепен и прекрасен, поскольку создан точно по образу и подобию Бога.

2. Мужчина априори и изначально бессердечный и жестокий насильник, который не может контролировать свою агрессию и склонность к насилию/изнасилованиям, именно поэтому женщина всегда виновата в насилии/изнасиловании, ведь это только она может что-то делать.

И при этом они искренне не видят, что если принять за верные оба пункта, то оказывается, что Бог есть бессердечный, жестокий, переполненный агрессией и неспособный с этой агрессией справиться насильник, а самое главное, это великолепно и прекрасно.

*facepalm*
лытдыбр

***

Толстая Маша курит сигариллы и пьёт галлоны морковного сока.
Толстая Маша такая толстая, что смеётся всегда всем телом.
Утром мы вместе с солнцем заглядываем ей в распахнутые окна:
эй, Толстая Маша, привет! Ты как, потусить не хотела б?
И я выжимаю два сока, пока она громыхает своей посудой.
Морковные волосы встрёпаны - она умывается, только позавтракав.
Опять притащила синицу в постель машина кошка-паскуда -
Маша жалуется или хвастается, а кошка мурчит от миски, мерзавка.
У машиной кошки много имён, она приходит на любое,
но больше всего на "сволочь", сказанное Машей нежно-нежно.
Толстая Маша жарит глазунью, а та не сдаётся без боя,
и в кухне шкворчит и стреляет, но всё вхолостую, конечно:
Маша неуязвима. Она подпевает под радио "Битлз",
двигая толстой попой до невозможности рок-н-ролльно.
У кошки, дебилки, от счастья наружу из пасти вылез
розовый язычок, и "Битлз" под Машу тянут нестройно.
С Машей у нас четыре руки, и, позавтракав, мы на крылечке
режем алую бархатную бумагу во все четыре.
Толстая Маша дует в ладонь, и трепетные сердечки
летят, шурша на ветру,
кому-то в грудь,
и в них, как в тире,
кто-то влепляет круглые чёрные дыры.

Маша подбирает те, что упали в траву, дыша тяжело и хрипло.
Я говорю: "Ну ладно, мы же пытались, завтра обязательно всё получится".
Кошка, скотина, глядит нам как будто "я говорила".
Солнце закрыла туча.