Пока я падаю, я всё-таки лечу

http://lib.ru/NEWPROZA/ALEKSIEWICH/swideteli.txt

- Утром они окружили нас. На хороших, сытых конях. Гривы у этих коней
блестели, подковы крепкие. Немцы сидели в седлах, а полицаи вытягивали цыган
из шатров. Кольца с пальцев сдирали, рвали серьги с ушей. У всех женщин уши
были в крови, а пальцы вывихнуты. Штыками кололи перины... Золото искали...
А после начали стрелять...
Одна девочка попросила их: "Дяденьки, не стреляйте. Я вам цыганскую
песенку спою". Они засмеялись... Она им спела, станцевала, тогда они ее
расстреляли... Весь табор. Целый табор пропал... Шатры подожгли... Одни
лошади остались. Без людей. Они их с собой забрали...
Костер горит. Цыгане молчат. Я сижу возле мамы.
Утром - сборы: узлы, подушки, горшки летят в кибитку.
- Куда мы едем?
- В город, - отвечает мама.
- Зачем в город? - Мне жалко бросать речку. Жалко солнца.
- Немцы приказали...
Жить в Минске нам разрешили на трех улицах. У нас было свое гетто. Раз
в неделю объявлялись немцы и сверяли по списку: "Айн цыгайнер... Цвай
цыгайнер..." Моя ты хорошая...
Как жили?
Ходили с мамой в деревни... Просили... Кто пшеницы вынесет, кто
кукурузы. Каждый звал к себе: "Ой, цыганочка, заходи. Расскажи судьбу. У
меня муж на фронте". Война разлучила людей, все в разлуке. В ожидании.
Желали получить надежду.
Мама гадала... Я слушала... Король крестовый, король бубновый... Смерть
- черная карта. Карта пик... Семерка... Любовь горячая - король белый.
Военный человек - черный пиковый король. Скорая дорога - шестерка
бубновая...
Со двора выйдет мама веселая, а в дороге плачет. Страшно сказать
человеку правду: твой муж убит или то, что твоего сына уже нет в живых.
Земля его приняла, он - там. А карты свидетельствуют...
В одной хате остались ночевать. Я не спала... Видела, как в полночь
женщины распустили длинные косы и ворожили. Каждая открывала окно, бросала в
темную ночь зерно и слушала ветер: тихий ветер - суженый живой, а завоет,
постучит в окно, то не жди его, не вернется. Ветер выл и выл. Стучал по
стеклу.
Никогда нас так люди не любили, как в войну. В тяжелую минуту. Мама
заговоры знала. Могла человеку помочь и животному: коров спасала, коней. Со
всеми говорила на их языке.
Ходили слухи: один табор расстреляли, другой... Третий в концлагерь
увезли...
Кончилась война, мы радовались друг другу. Встретишь - обнимешь. Нас
осталось мало. А люди опять гадали и ворожили. Лежит в хате под иконой
"похоронка", а женщина все равно просит: "Ой, цыганочка, погадай. А вдруг
мой - живой. Может, писарь ошибся?"
Мама гадала. Я слушала...
Первый раз сама погадала на базаре девочке. Ей большая любовь выпала.
Счастливая карта. И она дала мне рубль. Я ей счастье подарила, пускай даже
на одну минуту.
Моя ты хорошая, и ты будь счастлива! Иди с Богом. Расскажи о нашей
цыганской судьбе. Люди мало знают...

Сестра моей бабушки взорвала себя гранатой вместе с раненым солдатом, которого она как санитарка тащила на себе, и с десятком фашистов, которые окружив их стояли и ржали.

У жены - всю деревню прабабушки согнали в огромный амбар. Все понимали, что сейчас будут умирать... что дальше - только смерть. Один из стоящих рядом парней спросил ее не спала ли она с парнями до этого. Когда выяснил, что не спала - предложил заняться этим прямо сейчас... больше шансов не будет. ... Когда начали расстреливать - он лежал на ней и принял все пули в себя, подгребая трупы рядом поближе, чтобы ее не заметили. Она только и успела что имя спросить... Как выяснилось - не зря, потому что так был зачат ее первый ребенок и ее мать знала хотя бы какое отчество ей дать. Она осталась единственной живой.

Вторая прабабушка жены тайком пробралась в коммендатуру и исправила у своих детей дату рождения в метрике, исправив январь на декабрь. (I на XII) и, таким образом, отложив их отправку в Германию почти на год... советские войска вошли в белоруссию раньше чем истек этот год. На знаменитой картине встречи российских танков в Минске на переднем плане женщина с ребенком и с цветами. Это как раз она. А бабушка жены с тех пор празднует два дня рождения - в январе и декабре...

Если бы мой отец (Борис Царев) уехал из Ленинграда в эвакуацию на неделю позже или вернулся бы на неделю раньше, он бы считался блокадником. Так - нет.
***
Он был в эвакуации в Кировской области. В детском доме. Сейчас он не ест капусту. Потому что три года в этом детдоме он ел только капусту. Запеканка из капусты и горстки муки. Щи из капусты. Пустые. Раз в неделю на костном бульоне или подкрашенные молоком. Стакан на котел. Котлеты из капусты. Тушенная капуста. Свежая капуста. Кислая капуста. И так три года.
***
Еще они воровали с полей картошку. Точнее, ту, что осталась - с поля, где уже выкопали картошку. Мы с мамой всегда старались чистить картошку, а не доверять это отцу. Он не вырезал глазки, черноту и т.п. Это - еда.
***
Вообще, призрак голода чувствовался все мое сытое детство. Не доесть или выкинуть еду воспринималось жутчайшим грехом.
***
Лет в 10 или 12 я ел как-то манную кашу. Она мне не нравилась. Очень. Я давился и ел. На середине тарелки все-таки признался, что каша какая-то невкусная. Мама попробовала и выплюнула. Каша давно скисла.
***
Моя мама (Татьяна Евгеньевна) и ее сестра-близняшка Лида родились в 39-ом. В 41-м семьи работников Кировского завода эвакуировали в Кировскую область. Ее отец (Евгений Альфредович Спиро) был инженером. Призыву не подлежал - инвалид, без ноги. Остался работать в блокадном городе.
***
В Кировской области Лида умерла. Мама - выжила. Примерно до 35 лет стояла на учете в туберкулезном диспансере. Группа риска. Хронический плеврит. Из-за болезней пошла в школу на год позже.
***
В 43-м из Ленинграда приехал мамин отец. Ей было четыре года. Она разрыдалась со страха. Она же не знала, как выглядит ее папа. А тот человек, который к ним зашел, был ужасным - худой, кожа неестественного цвета натянута на кости, деревянная нога. Мама приняла его за Кащея Бессмертного.
***
Мамин отец выжил в блокаду, потому что ее мама (Тамара Ивановна) была больным человеком. У нее была астма и еще куча болячек. Сама она была медсестрой. Верила в гомопатию. Когда семья уехала в эвакуацию, в квартире оставались гомеопатические лекарства. На 90 процентов эти горошинки состоят из глюкозы. Евгений Альфредович брал горошинки из разных пакетиков, чтобы избежать лечбного эффекта. Он был инженером. Его паек по карточкам - 125 грамм. На этот паек прожить нельзя.
***
И моя мама, и ее мама пытались спрашивать Евгения Альфредовича о блокаде. Он никогда ничего не рассказывал. "Вам не нужно этого знать. А я не хочу вспоминать об этом".
***
Еще он говорил: "не верьте, что в беде люди становятся лучше."
***
В 43-м мамина семья переехала в Челябинск. Ее отца отправили строить танки там. Когда они вернулись в Ленинград, их квартира (еще "дедовская", большая, четыре комнаты, между прочим, кооперативная) была занята другими людьми. Им дали сначала комнату, потом двухкомнатную квартирку в "трофейном доме". "Трофейные дома" строили военнопленные немцы.

Через минуту кто-то рядом чихнул и невнятно выругался. Оглядываюсь, а на другом конце скамейки сидит дедок с палочкой. Наиболее выдающаяся часть деда - нос. И орденские планки. Аж до пупа.

- Ну ты, парень, развонялся. - заметив мой удивлённый взгляд сказал дед и закашлялся, утонув в клубах моего табачного дыма.

Я извинился и поспешно затушил окурок. После чего немедленно поздравил старичка с Праздником. Впрочем, пожелать долгих лет жизни не успел. Дедок фыркнул и проворчал: "Да разве это Праздник?! Парень, праздники кончились вместе с Советским Союзом... Теперь одни поминки остались!" - и дед обидчиво поджал губы.

- Но как же, - говорю - Вся страна вас помнит, товарищ ветеран. Вон парады устраивает, концерты, салюты...
- Да на хера они нам нужны, эти концерты и салюты? - возмутился дед. - Разве мы за это воевали? Разве я, Моисей Аронович Кацнельсон, за это через всю Украину, Польшу и Германию на пузе полз?..
- А за что полз? - машинально спрашиваю.
- За счастье народное! - отрезал дед, нацеливая в меня свою клюку. - Вот за что. А есть оно, счастье, у народа? Нету его. А что есть? Есть концерты и салюты. Мысль как бы лишний рублик украсть. И херня всякая по телевизору. Это счастье?!..

Дед зло грохнул по асфальту палкой, встал, сверкнув на солнце наградными планками и, припадая на правую ногу, куда-то заковылял. А я остался сидеть на скамейке с очень гадким ощущением, словно лично этого старичка предал. И ещё долго от этого чувства отделаться не мог...

"Уже после войны, когда семейство моих прародителей соединилось в благословенном городе Козлове, он же Мичуринск, и матушка училась классе этак в седьмом (в женской, натурально, школе), была у них географичка. Завоевала она учениц тем, что, придя первый раз на урок, повернулась спиной к доске с картой и, когда по ходу объяснения материала нужно было что-то показать, совершенно безошибочно, не оборачиваясь, тыкала указкой в нужное место на карте. И так было всегда.

Было у мамы в альбоме её фото (альбом, к сожалению, бездарнейше потеряли при переезде, хотя я всё надеюсь, что всплывёт). Жакет с жуткими подставными плечами, волосы, зачёсанные характерным валиком, обыкновенное, светлое русское лицо с очень жёстко сжатыми губами.

Во время войны она оказалась где-то на оккупированной территории (где - не знаю, и не уверена, что мама вспомнит). Её, члена партии, хорошо знавшую немецкий язык, партийным заданием послали на работу в немецкую комендатуру. И чего она там только не переводила. В том числе, и допросы. Надо думать, что и с пристрастием.

И вот как-то раз на допрос привели... Её собственного мужа. Он был лётчик - сбили, и попал к немцам в лапы. Сразу ли взяли в плен, или пробирался к партизанам и был схвачен - не знаю. Но, как бы там ни было, мужа на допрос, а переводить жене.

Или вы думали, такое только в кино бывает?

Он, конечно, ни единым движением не выдал, что её знает. Она и бровью не повела и с каменным лицом переводила.

Немцы его расстреляли.
Она жила и не знала, хватило ли ему веры в неё, чтобы догадаться, что она не предательница. "

http://maria-gorynceva.livejournal.com/95760.html

http://www.gustaff.ru/post58556530?upd

"Немцы откатились назад, на ничейной земле остался раненый лейтенант, артиллерист Костя Худов. Санитаров, которые пытались вынести его, убило. Поползли две овчарки-санитарки (я их там увидела впервые), но их тоже убило. И тогда я, сняв ушанку, стала во весь рост, сначала тихо, а потом все громче запела нашу любимую довоенную песню "Я на подвиг тебя провожала". Умолкло все с обеих сторон - и с нашей, и с немецкой. Подошла к Косте, нагнулась, положила на санки-волокуши и повезла к нашим. Иду, а сама думаю: "Только бы не в спину, пусть лучше в голову стреляют". Вот сейчас... сейчас... Последние минуты моей жизни... Сейчас! Интересно: я почувствую боль или нет?"

"Бомбежка... Бомбит и бомбит, бомбит и бомбит, и бомбит. Все бросились
куда-то бежать... И я бегу. Слышу чей-то стон: "Помогите... Помогите..." Но
бегу... Через несколько минут до меня что-то доходит, я чувствую на плече
санитарную сумку. И еще - стыд. Куда девался страх! Бегу назад: стонет
раненый солдат. Бросаюсь к нему перевязывать. Затем второго, третьего...
Бой кончился ночью. А утром выпал свежий снег. Под ним убитые... У
многих руки подняты кверху... К небу... Спросите меня: что такое счастье? Я
отвечу... Вдруг найти среди убитых - живого человека..."

"Я до сих пор помню своего первого раненого... Лицо помню... У него был
открытый перелом средней трети бедра. Представляете, торчит кость,
осколочное ранение, все вывернуто. Эта кость... Я знала теоретически, что
делать, но когда я к нему подползла и вот это увидела, мне стало плохо, меня
затошнило. И вдруг слышу: "Сестричка, попей водички". Это мне этот раненый
говорит. Жалеет."

"Они приходят ко мне во сне... Мертвые... Мои мертвые... Хотя я их
и не видела, но они приходят и смотрят на меня. Я ищу-ищу глазами, может,
кто-то раненый, пусть тяжелораненый, но можно еще спасти. Не знаю, как
сказать... Но все они мертвые..."

"Перед сумерками я
вышла на берег: по Морскому каналу плыли бескозырки. Одна за другой.
Бескозырки и большие красные пятна на волнах... Щепки какие-то... Это наших
ребят где-то сбросили в воду... Сколько я стояла, столько эти бескозырки
плыли. Я сначала считала, а потом перестала. И не могла уйти, и не могла
смотреть. "

http://lib.ru/NEWPROZA/ALEKSIEWICH/zhensk.txt